29 сентября МФТИ, Большой драматический театр им. Г. А. Товстоногова и АНО «Большой культурный проект» запускают резиденцию в Комарово и кейс-чемпионат Art & Science. Участники будут создавать проекты на стыке науки, технологий и театрального искусства: сначала вместе проведут интенсив в «Поселке гениев», а в середине октября продолжат работу над проектами дистанционно.
Мы ранее писали, как и где пройдет кейс-чемпионат, о Резиденции и об условиях участия. Теперь подробнее расскажем о философии этого необычного соревнования, а также о том, что сегодня представляет собой научно-техническое направление Art & Science, зачем оно нужно, каковы его перспективы и что дает как творческим гуманитариям, так и технарям. Об этом и пошел разговор организаторами чемпионата. Своими впечатлениями поделились и его прошлогодние участники — студенты МФТИ и слушатели школы-студии Большого драматического театра им. Г. А. Товстоногова.
Спросим физиков
Андрей Иващенко, председатель совета выпускников МФТИ и «Физтех-союза», лидер рабочей группы НейроНет НТИ и член Наблюдательного совета АНО «Платформа НТИ», председатель совета директоров Группы компаний «ХимРар», д. т. н., профессор РАН и один из основателей кейс-чемпионата Art & Science, рассказал в интервью о том, как возникла идея и в чем ее философия.
— Андрей, с чего началась идея объединить физиков и лириков в театральной теме?
— Физтех воспитывает технарей с прекрасным естественно-научным мировоззрением. Но им не хватает более широкого гуманитарного мировоззрения: студенты с утра до вечера решают задачи по физике и математике, у них возникает недостаток знаний в гуманитарной области. И по жизни это очень мешает — в том числе и на бытовом уровне, и на психологическом.
С точки зрения науки, как говорят математики, есть красивое доказательство и есть некрасивое, и описать рационально этот феномен просто невозможно. Эту идею наш основатель Петр Капица часто повторял молодым конструкторам и инженерам. Он говорил, что машину надо рисовать, а не чертить.
И мы буквально чувствуем эту гуманитарную «неполноценность», несмотря на то что все наши студенты — талантливые люди. И пришли к выводу, что нужно реализовать довольно сложный проект «Гуманитарный физтех» — проект «Физики и лирики», как его называли в советскую эпоху, создать синергию на пересечении точных наук и нефизических способов познания мира. В наши студенческие годы расцвела традиция «физиков и лириков»: в технических вузах проводились, например, песенные конкурсы, КВН, другие гуманитарные мероприятия.
— Почему вы выбрали именно театр как точку сбора гуманитарной и технической энергии?
— Проводить уроки литературы, истории или философии — тривиальное решение, которое лежит на поверхности. К тому же у студентов Физтеха просто нет времени на дополнительные лекции. Поэтому мы решили учить взгляду через искусство, религию и другие способы познания мира. И тогда возникла одна из гипотез, подтвержденных опытом, — театральная деятельность. Театр — древнейший вид искусства, где задействованы все органы чувств. А театральная студия после занятий математикой и физикой воспринимается, скорее, как развлечение, а не урок.
У нас в вузе много театральных студий и фестивалей, и это явно становится отдушиной для многих. И мы видим, что интерес к театру растет: в Москве много театров, и они заполнены. Даже 15 лет назад такого не было, при этом билеты дорогие. На фоне нашей онлайн-жизни театр дает нечто такое, что становится отдушиной. При этом кинотеатры проигрывают: люди хотят видеть живую постановку. Интерес к театрам в Москве — это тренд, а не случайная флуктуация. Поэтому мы подумали: почему бы нам более системно не развивать это направление?
Обучать технарей, чтобы их мировоззрение было шире, чем только естественно-научное, чтобы они становились более целостными личностями и разбирались в искусстве.
— Как эта идея реализовалась и почему ее поддержал худрук БДТ им. Г. А. Товстоногова Андрей Могучий?
— Андрей Могучий хочет немного подучить своих студентов математике. Та «сумбурность» в их сознании, которую он порой наблюдает, мешает театральной деятельности и самой организации театра, причем он сам по первой профессии радиотехник. Кстати, писатель Борис Стругацкий по образованию был астрономом и математиком-вычислителем.
Так вот, когда возник вопрос реализации сотрудничества в практической плоскости, мы стали задумываться о возможных форматах взаимодействия. И ничего лучше студенческого обмена не придумали — чтобы сами ребята решили, какими могут быть эти форматы взаимодействия.
А далее выбрали 15–20 человек из театра, которые приехали в Физтех. Мы неделю водили их по лабораториям, все показывали. Потом такая же группа студентов из Физтеха поехала на неделю в Петербург, где участвовала в мастерских, в которых создаются постановки.
А потом они разбились на междисциплинарные творческие команды и начали генерировать проекты. Требование было таким, чтобы в каждой команде обязательно был один лирик и один физик. С этой практики ребята вернулись в хорошем, возбужденном состоянии.
Физика — наука экспериментов, и наш эксперимент доказал, что физики и лирики хорошо воздействуют друг на друга. И те и другие начинают более творчески развиваться.
— Неужели даже квантовая физика может воодушевить на создание спектакля?
— В квантовой физике есть много идей, которые возбуждают драматургов. Эффект наблюдателя, например, — это такие вещи, которые уже трудно познать рациональным способом. А гуманитарным, философским и религиозным — можно. Есть много разных идей, которые человечество развило в гуманитарной и религиозной сфере, а затем они могут быть интерпретированы через квантовую физику. И у отцов — основателей квантовой физики было очень много дискуссий на тему метафизики и даже религии, все они порождены эффектами, которые наблюдались.
Последние полвека господствовал подход shut up and calculate, но физика и метафизика — взаимодополняющие формы изучения мира.
— Что по итогам первой встречи физиков и лириков получилось у междисциплинарных команд?
— Они генерировали проекты с модераторами, и в мае этого года представили первые работы. Из шести проектов три оказались очень хорошими и впечатлили Андрея Могучего, возникла идея масштабировать опыт. Поскольку проводить большой обмен дорого и сложно, мы решили сначала сделать кейс-чемпионат. По стандартной методике: объявляется кейс, например Art & Science, записываются все желающие, формируются команды, две недели они прокачиваются. Затем на демодне показывают, что они в интенсивном режиме создали. Жюри отмечает победителей, и кто-то из них получит поддержку.
— А как возникла идея с Резиденцией в Комарово?
— Андрей Могучий придумал, чтобы кейс-чемпионат 2026 года начинался с Резиденции. Чтобы все, кто будет участвовать в нем, не просто объединились в команды, а сначала недельку пожили в определенной ауре поселка Комарово. Дело в том, что для искусства очень важна атмосфера: нужно погрузиться в нее, чтобы эксперты сначала участниками поработали, а потом уже в заочном режиме продолжили работу еще две недели. И именно с подачи худрука БДТ и возникла Резиденция в Комарово, и получилась достаточно сложная конструкция.
Мы думаем в этом году собрать около 50 человек, как минимум десять — двадцать команд, которые сформируются там, причем, с уже с какими-то предварительными проектами. Затем они представят результаты на демодне в Физтехе.
— Какую цель ставят перед собой театралы, на ваш взгляд?
— Цель Андрея Могучего — найти мировые проекты, которые могут выйти на международный уровень на пересечении науки и театра. А мы хотели бы подтвердить нашу гипотезу о том, что гуманитарная деятельность может быть хорошим способом образования для технарей.
— О чем были проекты-победители?
— Два из них как раз построены вокруг применения законов физики в драматургии. Это не означает, что на сцене ставится физический эксперимент. Например, задача о трех телах становится основой для нового прочтения «Трех сестер» Чехова. Взаимодействие сестер рассматривается через призму этой научной задачи.
Один из проектов, который выиграл, мы его называем «Душемер» — способ снимать обратную биологическую связь с артистов и зала с помощью нейроинтерфейсов и трекеров. Дальше эта обратная связь создает дополнительные инструменты для режиссера и артиста. Были и проекты с ИИ — как же без него! Один из них (он не занял призового места) — цифровой двойник Гоголя, который дописывает тот самый второй том «Мертвых душ», что был сожжен писателем.
Вообще везде, где ИИ пересекается с театром — очень богатая для проектов сфера внедрения. На мой взгляд, сегодня очень интересны для театра нейротехнологии и ИИ. Они могли бы дать эффекты и на уровне написания сценариев, и на уровне организации театрального действия.
— А как вы видите развитие вашей идеи на перспективу?
— На следующем этапе планируем развернуть Всероссийский фестиваль студенческих театров технических вузов: в течение года университеты — участники фестиваля — готовили бы спектакли, постановки и инсталляции, чтобы эта деятельность массово и грамотно внедрялась и расширялась. Именно как инструмент гуманитарного образования для технарей.
— Каково будущее Art & Science с профессиональной точки зрения, какие реальные профессии, на ваш взгляд, могли бы вырасти из этого направления?
— Art & Science сейчас бурно развивается, и в некоторых вузах уже есть соответствующие учебные программы — в ИТМО, например. Наука и искусство сильно разошлись за последние 100 лет. Теперь маятник качнулся в обратную сторону. И в этом смысле взаимодействие физиков и лириков может дать сценарии, технологии, инсталляции, сюжеты и другие вещи.
Необязательно, что на выходе появится новый спектакль. Поэтому это и кейс-чемпионат, и, по сути, два типа кейсов: одни — непосредственно технологии в театрах, другие — театр в технологиях: мысли в чувствах и то, как чувства меняют мысли.
Может ли вырасти в этой сфере новая профессия? Думаю, да: она трансформирует текущие профессии — режиссеры, декораторы получат новые инструменты. Вообще, новые профессии всегда появляются вместе с новыми технологиями, которые порождают профессии. Например, когда появился сварочный аппарат — сразу появилась профессия сварщика.
А теперь дадим слово лирикам
Наталья Антропова, руководитель Лаборатории культуры МФТИ, в интервью более подробно рассказала непосредственно о театральных технологиях.
— Наталья, какая технология, на ваш взгляд, сегодня способна принципиально изменить сам язык театра, а не просто добавить спектаклю красивый визуальный эффект?
— Позвольте не называть одну, а сказать ключевое: театр всегда был связан с технологическим укладом своей эпохи. Появление системы зеркал, паровых лебедок, электрического света, а затем и цифрового проектора — каждый раз меняло не просто декорацию, а сам подход к созданию спектакля.
Сейчас я бы назвала две взаимосвязанные технологии: биометрическая обратная связь (нейроинтерфейсы, трекинг взгляда, физиологические датчики) и пространственный звук (волновой синтез, объектно-ориентированный аудио). Вместе они меняют не визуальный эффект, а саму физиологию восприятия.
Мы знаем, что театр исторически всегда был связан с физическими параметрами сценических пространств — акустикой античных амфитеатров, механикой сцены, резонансом коробки. Старался их совершенствовать и искал новые технические решения. Сегодня же мы впервые можем измерить не только технические параметры зала, но и проанализировать коллективное внимание зрителей, эмоциональные всплески и моменты, где контакт зрителя со сценой теряется и внимание проседает.
Нейроинтерфейсы и анализ этих данных превращают физиологию зрителя в драматургический материал, который может быть использован режиссером.
Одновременно пространственный звук перестает быть вторичным по отношению к драматургии и становится еще одним внутренним «архитектурным сооружением», на котором держится сценическое действие. Размещение источника звука в любой точке зала заставляет зрителя «слышать» событие за спиной или внутри собственного тела, воздействуя на вестибулярный аппарат и нервную систему.
Это возвращает театру его инженерную суть — театр как машина для производства иллюзии. Но если раньше иллюзия создавалась преимущественно через оптические эффекты и декорации, то сегодня — через комплексное воздействие на физиологию зрителя.
Режиссер перестает думать, «что показать», и начинает мыслить, «как окружить» и «как вовлечь на уровне тела». Это не спецэффект, а новый язык, где зритель становится не наблюдателем, а соучастником на уровне нервной системы и телесных реакций, которые точно необходимо анализировать и учитывать при проектировании новых спектаклей.
— Какие технологии могут превратить сцену и пространство вокруг нее в интерактивную среду? Являются ли такие технологии приоритетными в вашем конкурсе?
— Пространство сцены перестает быть статичным. Его можно трансформировать с помощью интерактивных проекционных систем и технологий дополненной реальности (AR). Например, технологии вроде Random Actor позволяют генерировать видео-арт в реальном времени, который является продолжением эмоционального состояния персонажа, делая сцену живым, дышащим организмом.
Интерактивность же выходит за пределы сцены: с помощью портативных устройств и нейроинтерфейсов мы можем превратить весь зал в единый сенсор, фиксируя и визуализируя общую реакцию зрителей на происходящее.
Да, такие технологии приоритетны для нашего кейс-чемпионата. Мы ждем от участников проектов, которые будут использовать инструменты био- и нейроинженерии, робототехники и ИИ для создания нового сценического языка.
— Если представить «идеальный спектакль» будущего, что в нем останется неизменным и что технологии никогда не смогут заменить?
— Я принципиально против концепции «идеального спектакля». Театр — это живой процесс, и если идеальная методология театрального производства и сценического воплощения когда-нибудь будет достигнута, это будет означать лишь одно — смерть искусства. Каждое следующее поколение драматургов, артистов, режиссеров должно заново открывать театр, а не копировать чужую вершину.
Но если говорить о константах театрального искусства, то неизменным останется потребность в воспринимающем субъекте, в зрителе, для которого это все делается. Без него театр — просто репетиция. Второе — непредсказуемость живого момента. Каждый спектакль случается один раз и зависит от множества случайностей, которые не повторяются при следующем показе. Эта «погрешность» и есть сердце театра. Технология может усилить, но не может создать эту спонтанность. И третье — живой диалог между человеком на сцене и человеком в зале. Это обмен энергией, который не сводится к передаче данных и не может быть запрограммирован.
— Может ли искусственный интеллект стать не инструментом режиссера, а полноценным соавтором спектакля — например, влиять на драматургию, музыку, свет или действия актеров прямо во время представления?
— Пока говорить о полноценном соавторстве преждевременно. Главная проблема — отсутствие четких критериев, где заканчивается инструментальная помощь ИИ режиссеру и начинается соавторство. ИИ уже сегодня может генерировать варианты сценических решений, предлагать неожиданные драматургические ходы, адаптировать световую или звуковую партитуру в реальном времени. Но это пока остается набором инструментов — расширенной палитрой для режиссера, а не равноправным партнером.
Соавторство предполагает наличие у ИИ собственной «художественной воли», способности к рефлексии и ответственности за результат. Ничего этого у алгоритмов нет. ИИ не может сказать «нет» режиссеру, не может отстаивать собственную эстетическую позицию, не может нести авторскую ответственность за спектакль.
Пока мы находимся в зоне инструментальной помощи — мощной, интересной, меняющей язык театра, но все же инструментальной. Вопрос о переходе этого рубежа останется открытым до тех пор, пока мы не сможем сформулировать, что именно отличает соавтора от сложного художественного калькулятора. И этот вопрос скорее философский и этический, чем технический и требует разгадки того, что мы называем свободой воли у человека.
— Что, на ваш взгляд, произойдет с актером, если на сцене появится робот или виртуальный персонаж, способный импровизировать и реагировать на человека? Останется ли актер в центре внимания?
— Появление партнера-робота, способного импровизировать, потребует от актера принципиально нового уровня мастерства — навыка взаимодействия с системой небиологической природы. Актер останется в центре, но его главной задачей станет не просто существование в образе, а управление эмоциональным вектором всего спектакля. Робот или виртуальный персонаж может быть технически безупречен, может точно реагировать и предлагать неожиданные ходы. Но он неспособен задавать эмоциональную тональность, создавать тот самый «человеческий» заряд, ради которого зритель приходит в театр.
Театр, как и искусство в целом, позволяет человеку прожить за короткое время чужую судьбу, прожить множество жизней, выйдя за рамки своего собственного «я». И приходя в театр, зритель будет ассоциировать себя не с роботом-актером, а с человеком на сцене. Именно поэтому актерам будет крайне важно уметь превращать алгоритм в драматическое событие, наполненное жизнью, чувствами и эмоциями.
— Может ли зритель перестать быть просто зрителем и стать соавтором спектакля? Какие технологии взаимодействия со зрителем кажутся вам перспективными и что бы вы ожидали увидеть от конкурсантов?
— Иммерсивный театр, интерактивные практики, вовлечение зала в действие уже давно стирают границу между сценой и зрительным местом — это давний процесс. Но соавторство — это следующий, более сложный уровень, где зритель влияет не на форму, а на содержание.
Мы видим большой потенциал в технологиях, которые делают это взаимодействие по-настоящему живым и осмысленным. Например, коллективное голосование в зале, когда зрители выбирают направление развития сюжета из нескольких предложенных режиссером вариантов. Это уже работает в некоторых перформативных практиках и дает аудитории ощущение причастности к драматургии. Но глобально нам было бы интересно выйти за рамки простого выбора.
Мы ожидаем от конкурсантов решений, которые позволяют собирать не только физиологические реакции (пульс, внимание, эмоции), но и смысловую обратную связь — пожелания зрителей о том, как мог бы дальше двинуться сюжет.
Технологии обработки естественного языка, интерактивные интерфейсы для сбора предложений в реальном времени, системы, которые агрегируют коллективные запросы аудитории и превращают их в драматургический материал — вот что кажется нам перспективным.
— Можно ли представить спектакль, в котором научный эксперимент одновременно является частью драматургии? Какие примеры такого подхода можно привести?
— Да, это и есть суть направления Art & Science. Мы рассматриваем научный эксперимент не как иллюстрацию, а как основу художественного высказывания. Например, спектакль может быть построен вокруг реального эксперимента по считыванию мозговой активности зрителей, и его результаты становятся частью сюжета или визуального решения. Или использование инструментов био-арта, где живые организмы являются частью сценического действа.
Важно, чтобы наука была не популяризаторским приемом, а инструментом создания нового художественного смысла. Иконическим примером здесь наверное можно считать спектакль «Проблема» Тома Стоппарда на основе большой научной проблеме о природе сознания.
— Какая, на ваш взгляд, новая профессия может появиться на стыке театра и технологий через 5–10 лет?
— Одной из ключевых новых профессий станет художник-нейроинтерфейсист (Neuro-Interface Artist). Это специалист, который будет проектировать целостный опыт для зрителя, синтезируя драматургию, пространство, свет, звук и биометрические данные в единое целое.
Такой профессионал должен понимать не только законы сцены и природу драматического действия, но и принципы работы нейросетей, алгоритмов обработки сигналов, а также человеческую психофизиологию. Его задача — создание сложных систем «человек — алгоритм» для театральной среды, где технологии служат не украшением, а инструментом углубления художественного впечатления.
По сути, эта профессия выводит понятие «гезамткунстверк» (от нем. Gesamtkunstwerk, универсальное, совокупное произведение искусства, объединяющее в себе сразу несколько его видов. — Прим. авт.) — тотального произведения искусства — на новый качественный уровень.
Если Вагнер и его последователи мечтали о синтезе всех искусств на почве драматического действия, то художник-нейроинтерфейсист добавляет к этому синтезу четвертое измерение — живую психофизику зрителя.
В моменте спектакля соединяются не только музыка, слово, свет и пластика, но и реальные нейрофизиологические процессы аудитории.
Источник: https://vc.ru/
